up
__

Информационно-аналитическое издание "Вестник"

Свидетельство о регистрации средств массовой информации Эл № ФС77-61401 от 10 апреля 2015 г. 

Россия. г. Москва.

Email для связи: densegodnya.ru@yandex.ru

Информационно-аналитическое издание 

Главная / Культура / Сергей Довлатов: «Америка не рай. Но если это ад, то самый лучший в мире». Часть 3-я

Сергей Довлатов: «Америка не рай. Но если это ад, то самый лучший в мире». Часть 3-я

Сергей Довлатов: «Америка не рай. Но если это ад, то самый лучший в мире». Часть 3-я

В 1979 году Сергей Довлатов из Ленинграда через Вену переезжает в Америку. Это начало не то чтобы новой жизни, это переход в какую-то совершенно другую реальность. Заграница – это путь без возврата, путь к совершенно другому читателю, если читатель вообще найдется. Америка – англоязычная страна, Довлатов не говорит по-английски. Его читатель находится на Брайтон-Бич – в том месте, куда приехало к этому времени уже примерно 100 000 русскоязычных эмигрантов.

Довлатов в Америке

фото: elitat.ru

Третья эмиграция хочет жить, как на советском курорте. Здесь в фаворе то, что сейчас называется русский шансон: Миша Шуфутинский, Люба Успенская и Вилли Токарев.

26 февраля 1979 года Довлатовы прилетают в Нью-Йорк. Пышной встречи не было – писателя Довлатова знали немногие, в аэропорт приезжают родные и знакомые.

sergej_dovlatov_i_yakov_gordin_leningradskij_soyuz_pisatelej.jpg

Сергей Довлатов: «Я не буду менять линолеум, я передумал, ибо мир обречен». Ч. 1-я.

«Вот они вышли – мама Нора с собачкой, Сережа. Дочь к этому времени уже превратилась в девушку. Это, конечно, было для Сергея, естественно, моментом таким очень впечатляющим», – Елена Довлатова, вдова Довлатова Сергея.

Сергей Довлатов «Ремесло»: «Думаю, что Нью-Йорк – мой последний решающий окончательный город, отсюда можно бежать только на Луну».

Дом 105/38 по 63 драй, в этом доме в 1980 году поселился Сергей Довлатов и жил до самой смерти в 1990 году. Трехкомнатная квартира, здесь живет и мать Нора Сергеевна, жена Елена и двое детей – Катя и появившийся в этом доме сын Коля.

Сергей Довлатов «Ремесло»: «Разговаривают двое эмигрантов: «Ну, как, ты хорошо устроился? – Да нет, все еще работаю...».

«Он сидел в гостиной за столом, собака лаяла, Коля плакал, Катя бегала, мама смотрела телевизор. На этом фоне он писал, причем это все было очень трудно, потому что ему нужно было каждый день делать передачи для «Свободы», и он работал абсолютно самозабвенно и никогда никого не подводил», – Людмила Штерн, писатель.

Эмигранты из России живут скученно, в основном, на юго-востоке Нью-Йорка. Про тех, кто ездит в Манхеттен, говорят: «Поехал в город». Здесь, как и в Ленинграде, Довлатов – уличный персонаж. Двухметрового новосела быстро примечают старожилы.

Новая жизнь – новые возможности

Поначалу Довлатов валяется на диване и строит планы, записывается на курсы ювелиров. Шутя, утверждает, что подумывает о карьере швейцара. В пунцовым мундире с галунами он и правда смотрелся бы убедительно, но довольно скоро он устраивается на русскую службу «Радио Свобода».

Сергей Довлатов на Радио Свобода

Самый центр Нью-Йорка, Бродвей 17/57, угол Бродвея и 75-й улицы – здесь находилось русское отделение «Радио «Свобода». Это было главное место работы Сергея Довлатова. Если кто-то в России и знал о Довлатове, только потому, что через глушилки отсюда в Россию доносился его бархатный голос, который каждый вечер рассказывал что-нибудь смешное, занимательное о жизни города Нью-Йорка.

sergej_donatovich_dovlatov_1.jpg

Сергей Довлатов: «Он вообще не думал. Он просто жил, и все». Часть 2-я

Начало восьмидесятых – апогей холодной войны. У власти в США – Рональд Рейган, СССР воспринимают как империю зла, советские войска в Афганистане. «Радио Свободы» задумано как пропагандистский ресурс, оно должно объяснять советским людям преимущества свободного мира.

Довлатов – не политик-пропагандист, однако «Радио «Свобода» обеспечивает ему скромный, но стабильный доход. Он проработает здесь 11 лет до самой смерти, участвует в передачах «Поверх барьеров» и «Бродвей 17/75», а потом ведет свою собственную – «Писатель у микрофона».

Сергей Довлатов из повести «Филиал»: «В Союзе о нашей радиостанции пишут брошюры и книги. В брошюрах ее именуют зловещим, тайным учреждением, которое находится в подземном бункере и охраняется чуть ли не баллистическими ракетами. В действительности, нас охраняет миссис Филлипс. Если появляется незнакомый человек, мисс Филлипс спрашивает: «Чем я могу вам помочь?». Как будто дело происходит в ресторане».

Свобода по-американски

Радио «Свобода», конечно, не газета «Советская Эстония», но и здесь общая стилистика зависит от политической конъюнктуры. На «Свободе» нужно говорить то и только то, что невозможно напечатать или сказать вслух в СССР, и советский слушатель хочет услышать именно это.

Статуя Свободы Нью-Йорк

Довлатов – автор массовой культуры. Его бы точно не покоробило такое определение, а радио и есть массовое средство информации. Довлатов умудрялся по этому рупору говорить необычайно интимно, почти что шепотом, у него был очень доверительный тембр голоса. Он получал писем больше, чем все остальное радио вместе взятое, и все они кончались одним и те же – просили прислать джинсы.

Сергей Довлатов «Ремесло»: Знайте, что Америка – не рай. Оказывается, здесь есть всё – дурное и хорошее. Потому что у свободы нет идеологии. Свобода в одинаковой мере благоприятствует хорошему и дурному, свобода, как Луна, безучастно освещающая дорогу хищнику и жертве...».

«Пропагандировать рай очень легко и плодотворно можно, а пропагандировать норму очень тяжело, и поэтому объяснить, скажем, массам народа, что экономическая система, которая не функционирует у вас, она может быть преобразована в неидеальную, но в более приемлемую экономическую систему...».

Норма по-довлатовски

«Вообще, для Довлатова главным словом была норма, и все что он делал в литературе, но не в жизни, было, в первую очередь, нормально. Он хотел быть нормальным писателем. Оказалось, что это необычайно дефицитная позиция, очень редкая для нашей культуры в целом, но особенно, конечно, для современной российской культуры, потому что он был образцом нормы», – Александр Генис, писатель.

Сергей Довлатов в эмиграции

Пробиться к нормальному, то есть массовому читателю, в Америке не просто, хотя здесь, в отличие от Союза, Довлатов может писать и печататься, но русских писателей в эмиграции много, а читателей мало. За небольшую аудиторию за границей приходится бороться.

Сергей Довлатов «Ремесло»: «Оказавшись на Западе, вы перестаете чувствовать свою аудиторию. Для кого и о чем вы пишете? Для американцев о России? Об Америке для русских? Оказывается, вы пишите для себя. Для хорошо знакомого и очень близкого человека. Для этого монстра, с отвращением наблюдающего, как вы причесываетесь у зеркала...».

Гринвич-Виллидж – латинский квартал Нью-Йорка, здесь традиционно селятся профессора, литераторы, художники, музыканты. Не случайно именно здесь на Мортон-стрит, 44 жил Иосиф Бродский.

Бродский и Довлатов

Для Довлатова это очень важный покровитель, потому что, кроме всего прочего, это покровитель очень естественный. Хотя разница между ними в возрасте всего один год, Бродский – 1940-го, Довлатов – 1941-го, но всегда Довлатов чувствует себя как бы младшим. Вероятно, ни одному русскому литератору в Америке Бродский не помогал так, как помогал Довлатову.

Иосиф Бродский с Сергеем Довлатовым

«Сергей Довлатов Бродского не просто ценил, а относился с огромным пиететом, робел в его присутствии. Я не могу сказать, чтобы они были такие уж невероятно близкие, все-таки у Иосифа был свой круг, другое какое-то общение. Сережа не говорил по-английски и это затрудняло. У Иосифа был очень большой круг общения именно по-английски. Сережа не был светским человеком, он был все-таки другой», – Елена Довлатова, вдова Сергея Довлатова.

Бродский – единственный из России, сделавший настоящую литературную карьеру в Соединенных Штатах. Его переводят лучшие поэты Америки, издают крупнейшие издательства. Иосиф Александрович считает долгом покровительствовать бывшим ленинградским приятелям, таким же изгоям, каким был он сам в СССР. Бродский помогает Довлатову найти прекрасного переводчика, знакомит с американскими издателями, находит литературного агента.

«Моя приятельница Энн Фридман, очень хорошая переводчица, стала Сережу переводить. Всех оставила и стала переводить Довлатова. И очень удачно», – Людмила Штерн, писатель.

Довлатов пишет довольно сложно, типа «бзделоватый конь породы» или «игруля с Пердиловки», или «все люди как люди, а ты хрен на блюде». И вот Энн Фридман должна переводить это всё на великий английский язык, и она переводит эти областные, местные, арготические предложения и слова с удивительным изяществом.

Довлатов из письма Тамаре Зибуновой: «На одном литературном вечере Бродского спросили: «Правда ли, что вы послали первые рассказы Довлатова в американские журналы и, таким образом, помогли ему печататься?». Иосиф ответил: «Я действительно послал рассказы Довлатова в «Нью-Йоркер», но я посылал туда еще двадцать авторов, а напечатали только Довлатова. Я могу, конечно, помочь ему печататься, но написать за него рассказы я не могу».

Признание литературного таланта

«Нью-Йоркер» в литературном мире Америки, для американской интеллигенции – это знак качества. Если рассказ опубликовали в «Нью-Йоркере» – значит, автор представляет из себя очень модную величину. Ну, например, из русских «Нью-Йоркер» печатал только Владимира Набокова, и вот в восьмидесятые годы один за другим этот журнал печатает рассказы Сергея Довлатова. Это означает признание не только в своем узком эмигрантском мире, это означает признание всей интеллектуальной читающей Америки.

The New Yorker

«Недаром Курт Воннегут написал ему: «Я вас обожаю и ненавижу». Потому что Курта Воннегута никогда не печатали в «Нью-Йоркере», – Людмила Штерн, писатель.

В 1986 Довлатов получает премию американского ПЕН-клуба за лучший рассказ, а в 1989 он на пару с Исааком Бабелем представит русскую прозу в антологии «60 лучших рассказов мира», соседствуя под одной обложкой с Борхесом и Бёллем.

Сергей Довлатов «Ремесло»: «Гения из меня пока не вышло. Некоторые иллюзии рассеялись. Зато я, кажется, начинаю превращаться в среднего американского беллетриста. В одного из многих американских литераторов русского происхождения. Пугаться этого не стоит, ведь только пошляки боятся середины».

Психотип Сергея Довлатова

«Он сначала писал от руки, потом садился за машинку и начинал перепечатывать. Тут шла уже такая большая работа по редактированию, и как только он перепечатывал в первый раз, то черновики свои уничтожал сразу. Он не любил свой почерк, ему казалось, что у него, не устоявшийся почерк, такой неровный. Он уничтожал все черновики, поэтому мало очень сохранилось рукописных образцов», – Елена Довлатова, вдова Сергея Довлатова.

психотип Сергея Довлатова

Сергей Довлатов «Записные книжки»: «Основа всех моих знаний – любовь к порядку. Страсть к порядку. Иными словами – ненависть к хаосу. Кто-то говорил: «Точность – лучший заменитель гения». Это сказано обо мне».

В Америке победы над хаосом следуют одна за другой: устойчивой быт, любящая семья, стабильная работа. Более того, Довлатов совершает поступок совершенно необычный для себя – вместе с друзьями они берут ссуду в банке и начинаю делать свою газету. Довлатов становится главным редактором.

«Новый американец»

Были замечательные печатные органы первой эмиграции, но прошло много времени, на этом русском языке уже, в общем, не говорили, и уже не осталось читателей. И вот для этих новых людей нужно было основать новую газету, которая пишет на новом русском языке – русском языке восьмидесятых годов.

газета Довлатова Новый американец

«В русской Америке пресса исчерпывалась только одним органом «Новое русское слово», который был явно неадекватен нашей третьей волне. Это была по-своему комическая газета, поскольку делали ее люди первой волны эмиграции. Они знали другую жизнь, но они совершенно не знали нашей жизни. Они считали, что Российская империя погибла, как Византия, не оставив наследников. Поэтому, например, не существовало языка, на котором можно было говорить», – Александр Генис, писатель.

Сергей Довлатов «Ремесло»: «Обстановка в газете стала фантастической. Это был некий симбиоз коммунизма и варварства. Еда была общая, авторучки, сигареты и портфели – общие, зарплаты отсутствовали».

«Интересно, что Довлатова в газете интересовала только форма, его совершенно не интересовало содержание газеты. И он был полностью прав, потому что важно было, не что мы говорим, а как мы говорим», – Александр Генис, писатель.

«Она была беспринципная живая, она делалась талантливым человеком, в основном, Сережа ее делал. Там, по-моему, спорт вел Рубин, Вайль и Генис какое-то время там работали, но и оттенок желтизны был», – Людмила Штерн, писатель.

«Это интонация здорового иронического оптимизма, замешанного на таких вещах, как тотальное отсутствие дефицита и вместе с тем тотальное безденежье, и надежду на то, что не сегодня-завтра все пойдет на поправку, что есть, собственно, социальный оптимизм. Стилёк вместо стиля и, в то же время, выверенная точность каждого слова – все это, конечно, было образцами, на которых учились журналисты, прежде всего, первой столицы и, в значительной мере, раннего «Коммерсанта», ныне уже забытых «Курантов», «Московского телеграфа» и тому подобного», – Виктор Топоров, критик.

«Он потом уже мне говорил и даже писал, я могу сослаться на его книгу, что это было самое счастливое время его жизни», – Нина Аловерт, фотограф.

«Очень трудно было коммерчески осуществить такую затею, потому что газету делать тогда было гораздо дороже, чем сейчас. Просто в силу того, что техника была другая, сейчас стало намного проще. Поэтому «Новый Американец» возник, как крайне рискованное коммерческое предприятие, что и доказал его конец, потому что он рухнул именно благодаря коммерческой несостоятельности», – Александр Генис, писатель.

Несостоявшаяся мечта

В газете появляется новый инвестор, он оказывается жуликом, в результате его финансовой деятельности газета закроется, а все сотрудники, включая Довлатова, еще много лет будут выплачивать долги. Мало того, владелец вмешивается в редакционную политику, он хочет видеть «Новый Американец» еврейской газетой.

фото Нины Аловерт Довлатов

В начале 1982-го Довлатову 41 год, самое счастливое время его жизни заканчивается. Газета закрывается, талантливые журналисты оказываются плохими менеджерами. Конец «Нового Американца» для Довлатова – драма, но и возможность сосредоточиться на главном: на литературе, на контактах с издателями. У него выходят книги не только в Америке, но и в Швеции, Финляндии, Дании, Индии, Англии.

«Довлатов оказался в плане языка своего, в плане своего мышления самым конвертируемым писателем. Он понятен зарубежному читателю в значительно большей мере, чем любой из его отечественных конкурентов, включая даже эмигрантов, таких как Аксенов или полуэмигрантов, каким был Битов», – Виктор Топоров, критик.

Рассказами Довлатова зачитываются не только русские эмигранты, его книжки просачиваются и в СССР, многие его знакомые по обе стороны океана узнают себя среди героев.

«У Сергея был такой жадный интерес к людям, к разнообразию человеческих личностей, довольно жестокий интерес. Его интересовали именно слабости, недостатки, он их коллекционировал. Чувствуется такое эстетское любование, восхищение, изумление Довлатова: вот до какой степени человек может быть идиотом, вот до какой степени человек может быть пошляком, вот такой степени человек может быть подлецом и дураком в то же самое время», – Лев Лосев, поэт.

Острые углы Сергея Довлатова

Между жизнью Сергея Довлатова и его литературой рискованно маленькая дистанция. Он безжалостен и к себе, и к своим приятелям, а поскольку приятели становятся литературными героями, то их слова и поступки можно искажать или утрировать. Такой способ письма на грани фола нередко приводит к скандалам.

углы Довлатова

«Я когда узнал, что моя фамилия использована, я даже не знал. Потом подробности узнал, что и других людей использовали под их фамилиями, для меня это абсолютно безнравственно. Я считаю, что моя фамилия принадлежит мне, и какое бы там произведение не было художественное, абсолютно все равно, хоть Лев Толстой, хоть ты Довлатов, хоть ты Кленский, ты не имеешь право использовать чужое имя», – Димитрий Кленский, журналист.

Сергей Довлатов «Компромисс»: «Кленский обладал поразительным методом воздействия на женщин. Метод заключался в том, что он подолгу с ними разговаривал, причем не о себе, а о них. И что бы он им ни говорил: «Вы склонны доверять людям, но в известных пределах...», – метод действовал безотказно и на учащихся ПТУ, и на циничных корреспонденток телевидения».

«Он прислал сюда письмо после того, как книга вышла, и он сказал (написал), что я, наверное, очень виноват перед многими людьми в этой редакции. То есть он сам понимал, осознавал, наверное, когда что-то сделал. Любой журналист знает:  что написал, опубликовал, ничего не исправишь. Понимает, что что-то не так сделал или какие-то сомнения, угрызения совести», – Дмитрий Кленский, журналист.

Сергей Довлатов «Заповедник»: «Митрофанов не умывался, не брился, не посещал ленинских субботников, не возвращал долгов и не зашнуровывал ботинок, надевать кепку он ленился, он просто клал ее на голову».

«Многим, наверное, известно, что именно меня он изобразил в своей повести «Заповедник» как Володю Митрофанова. Он мне подарил эту книжку с автографом и спросил: «Ты читал?». Я говорю: «Да». «Не обиделся?». Говорю: «Нет, а на что обижаться?». Он говорит: «Ну, я же тебя здесь изобразил». Я говорю: «Ой, Сережа, карикатура получилась настолько непохожей, что обижаться решительно не на что». Он очень так обеспокоенно переспросил: «Да, ты так считаешь? Ты находишь?». Я говорю: «У меня там к тебе есть только одна претензия: я там постоянно у тебя появляюсь в сопровождении какого-то совсем такого законченного подонка, некоего Стасика Потоцкого». Он сказал: «Ну да, это Передельский». Я говорю: «Да, это понятно, что это Передельский, но, Серёжа, с Передельским в Пушкинских горах я вообще ни разу не встречался, так что, Сережа, ты мне, пожалуйста, не навязывай своих собутыльников...», – Владимир Герасимов, филолог.

Метод Довлатова

Творческий метод Довлатова весьма своеобразен. Он использует в качестве героев своих собственных приятелей. Ясно, что человек иногда говорит хорошо, иногда плохо, иногда ведет себя прилично, иногда допускает какие-то нелепые ошибки. Довлатов выбирает у человека самое нелепое и пошлое, и его приятели часто превращаются в комических героев. Кому же приятно чувствовать себя комическим героем? После каждого рассказа у Довлатова прибавляется количество врагов.

цитата Сергея Довлатова

«У него все выливалось сразу в сюжет, и он начинал этим сюжетом управлять. Вот утром в зависимости от настроения я могла быть прекрасной русской женщиной, декабристкой там, не знаю какой красавицей. А вот что-то там у него не получалось, или деньги кому-то был должен – вдруг я могла стать сытой дочерью полковника, у которой все благополучно всегда было в жизни», – Тамара Зибунова, друг Сергея Довлатова.

Сергей Довлатов из интервью: «Я не уверен, что считаю себя писателем. Я хотел бы считать себя рассказчиком, это не одно и то же. Писатель занят серьезными проблемами, он пишет о том, во имя чего живут люди, а рассказчик пишет о том, как живут люди».

Довлатов живет в мировой интеллектуальной столице, пишет и печатается. То, о чем он всю жизнь мечтал, кажется, сбылось, но ощущения гармонии нет – ни от себя самого, ни от окружающего мира. Америка – чужая страна, говорящая на чужом языке. Для нее он один из сотни этнических писателей наряду с венграми, индусами, нигерийцами.

«Я бы назвал это спокойной безысходностью. Уже нельзя удрать в Таллин, уже нельзя пойти в какие-нибудь кочегары-истопники. Уже даже просто умереть на улице от голода нельзя, тебе не дадут. У тебя есть жена, у тебя есть дочь, у тебя есть собачка, и тебе надо чем-то заниматься. А тогда уже заниматься надо хорошо, а тогда уже надо добиваться по-американски успеха, но это безысходность...», – Виктор Топоров, критик.

Сомелье...

Довлатов прекрасно понимает, что во время запоев он превращается в совершенно другого человека – буйного, неуправляемого, словно на качелях: то срыв, то мучительное возвращение к нормальной жизни.

Сергей Довлатов в больнице

«Я его привезла с работы домой, и у него начался запой. У него был такой самый настоящий запой с галлюцинациями. Когда он запивал, надо было ему давать водку все время, и он маленькими такими глоточками выпьет, потом опять, потом еще. Я была на работе, а Сережа мне звонил: «Алечка, – хриплым ужасным голосом. – Алечка, где у тебя водка?». Я ему говорила, прятала везде по квартире немного водки, чтобы он мог выпить», – Алевтина Добрыш, последняя подруга Довлатова.

Когда случаются срывы, Довлатов уходит из дома на Брайтон к друзьям, там отлеживается неделю-две, не хочет, чтобы семья видела его таким.

Сергей Довлатов из письма Тамаре Зибуновой: «Я сначала пил, затем понял, что скоро околею, и тогда меня вылечили каким-то фантастическим уколом. Этот укол действовал 2 года, затем я, что называется, развязал, это было в мае. Пил девять дней, ездил по злачным местам, наделал множество долгов, потом изнемогал от мучений, позвонил тому же доктору и снова сделали мне укол».

Союз нерушимый

В 1989 его начинают печатать в СССР, сначала в журналах. То к чему он стремился всю жизнь – стать известным в России осуществляется. Первые отзывы с родины единодушно восторженные. Это уже не просто успех, это преддверие славы. Вот-вот выйдет книга. Довлатов всерьез думает приехать в Ленинград.

«Он говорил о своих планах, что в сентябре он обязательно приедет в Россию. Во-первых, он с очень большим интересом и с симпатией, пожалуй, относился к нашей перестройке», – Владимир Герасимов, филолог.

перестройка в России

«Я не способен уже вернуться, даже силой воображения возвратить себя на тот уровень понимания жизни, знания жизни, представления о жизни, на котором я пребывал 10 или 10 с половиной лет назад. Если же все-таки такое усилие сделать, довольно вздорное, то, наверное, я бы принадлежал к тому большинству советского общества, которое откликнулось на идеи гласности с таким энтузиазмом, с такой надеждой и с таким эйфорическим порывом», – Сергей Довлатов.

Эмиграция раскололась: подавляющее большинство не верит в возможность настоящих изменений в России, для них СССР – это страна, где они мучились, и они подсознательно ненавидят. Довлатов относится к меньшинству, считает эмиграцию временной и надеется на лучшее.

aleksandr_sergeevich_pushkin.jpg

Александр Сергеевич Пушкин: «Мы все учились понемногу, Чему-нибудь и как-нибудь»

«Ощущение гласности есть, ощущение перестройки пока не возникло, и главное во всем этом, о чем я уже писал – это почувствовать разницу между двумя этими понятиями, которые употребляются в строчку, через запятую, так, как будто это синонимы. Гласность на общепринятом языке – это то, что называется свобода слова, а перестройка – это, условно говоря, свобода дела, свобода действия. Для осуществления гласности, в принципе, не нужно никаких усилий, ее достаточно разрешить, и дальше гласность воспроизводится без каких бы то ни было санкций и усилий, а перестройка требует созидания, то есть тяжкого и организованного созидания. Это гораздо сложнее и требует решения гораздо большего количества проблем», – Сергей Довлатов.

«Тогда в тот период, когда, собственно, и складывалась эта легендарная довлатовская слава, то есть на рубеже 80-90-х, очень мало оказалось людей с неподмоченной репутацией жизненной, литературной, экзистенциальной. И вот пьяница, гуляка, бабник, и всякое такое Довлатов-эмигрант к тому же, вдруг оказался самым чистым и самым лучшим изо всей компании», – Виктор Топоров, критик.

Сергей Довлатов из колонки в газете «Новый Американец»: «Я часто думаю, откуда такие берутся? Эти голодные, недоучившиеся российские мальчики? С невероятными философскими реформам, с гениальными картинами, с романами вроде «Москва – Петушки», кто их создает? Я знаю кто – Советская власть! Проклинаем ее и не зря. А ведь создает же! Как это происходит? На голове у каждого художника лежит металлическая плита соцреализма и давит многотонной тяжестью. Художник тоже напрягается, мужает. Кто-то, сломленный, падает, кто-то превращается в атланта. Вот так. На голове у западного человека сомбреро, а у нашего – плита...».

Ирония судьбы

«Это такая ирония судьбы, надо сказать, потому что Сережа мечтал о славе и об известности. Это была его идефикс, он хотел быть знаменитым, и слава достигла его, но позже, чем надо. Он о ней не узнал, если только он не смотрит сверху, не знаю. Это была его мечта, единственная мечта – стать знаменитым. Он не считал, по Пастернаку, что быть знаменитым некрасиво», – Людмила Штерн, писатель.

памяти Сергея Довлатова посвящается

То, что недавно считалось не представляемым, становится реальностью. Из Ленинграда приезжают друзья, с которыми он давно простился навсегда. С одной стороны, невероятная радость, с другой – ужасный стресс.

Сергей Довлатов из письма Андрею Арьеву: «Ежедневно раздаются от трех до десяти звонков. Едут уже не друзья друзей, и даже не приятели приятелей, а малознакомые малознакомых. Раздражительность увеличивается с каждым запоем, а главное, я все же на четырех работах: литература, радио, семья и алкоголизм».

Последний запой Довлатова начался именно после очередной встречи с российскими гостями. Из этого запоя он уже не вернется. 24 августа 1990 года Сергей Довлатов умрет от инфаркта в карете скорой помощи по дороге в госпиталь.

Сергей Довлатов из записной книжки: «Все интересуются, что там будет после смерти? После смерти начинается история».



Комментарии

Комментариев пока нет

Пожалуйста, авторизуйтесь, чтобы оставить комментарий.
Также Вы можете войти через:
Я согласен(на) на обработку моих персональных данных. Подробнее